Сегодня я хотела бы поговорить о слове, которое стало повседневным до такой степени, что мы перестали его слышать. О слове «стресс».
Что скрывается за словом «стресс»
Слово «стресс» сегодня объясняет почти всё. Им называют и катастрофу, и забытые ключи. Усталость, бессонницу, раздражительность, болезни, разводы, увольнения, плохое настроение в воскресенье вечером. Оно стало настолько универсальным, что давно перестало что-либо означать.
А что, если за этим словом каждый раз – разное? и почему, разобравшись в этом, вы начнёте лучше понимать, что происходит с вами и близкими.
Стресс как количество без содержания
Понятие стресса само по себе не принадлежит психоанализу. Оно пришло из лаборатории Ганса Селье В лаборатории Селье эксперименты на крысах показали, что стресс, жизненно важный стимул, при чрезмерном воздействии может подорвать здоровье и даже привести к гибели. Так был описан общий адаптационный синдром – реакция организма на агрессию извне.
Это был большой и важный шаг. Но шаг, сделанный в одной плоскости – плоскости тела, реагирующего на внешний раздражитель. Внутреннее в этом описании оставалось за скобками. Не потому, что его не было, а потому, что лаборатория не имела к нему доступа.
Эта модель работает с объективной реальностью. Существуют даже шкалы жизненных событий – утрата, переезд, потеря работы, болезнь, развод, где каждому из них присвоен балл, а сумма баллов называется «уровнем стресса». Внешнее учтено. Внутреннее, психическое, оставлено за скобками.
Спина верблюда
В 1997 году Мишель Фэн использовал метафору капли воды, чтобы проиллюстрировать, что стресс проявляется непосредственно перед тем, как рушатся психологические защитные механизмы. Состояние сосуда за мгновение до того, как он треснет. То есть в самом слове «стресс» зашита подсказка: речь не о нагрузке вообще, а о том моменте, когда что-то внутри уже готово сломаться.
В нём помещается всё, что не хочется называть, и одновременно обезболивается. Под этим словом не больно. Под ним не нужно встречаться ни с горем, ни с яростью, ни с бессилием, ни с одиночеством, всё это становится безличной «нагрузкой», которую можно «снять».
Фэн приводит старый образ верблюда, на спину которого хозяин укладывает и укладывает груз, пока не нагружает столько, сколько должны были нести четверо. Спина верблюда ломается не от соломинки. Она ломается от всего, что было до неё.
За этим стоит один из самых частых, хотя редко произносимых вопросов: почему я не могу это контролировать?
Человек заплакал в магазине, потому что не оказалось нужного йогурта. Поссорились из-за немытой чашки. И сразу за этим – стыд, вина: я же взрослый, я справляюсь с куда более серьёзным, а тут не выдержал из-за пустяка.
Но пустяка не было. Была последняя капля. Это сообщение психики о том, что её защиты больше не выдерживают. Близкие не видели, как этот груз копился, и теперь не понимают, откуда взялась реакция, столь несоразмерная поводу.
И когда человеку, которому уже плохо, говорят: «просто поставь цель и иди к ней», а он не может, это не лень и не отсутствие воли. Он истощён. У него нет сил. Окружение транслирует: «ты можешь!», а он уже не может. И тогда поверх страдания ложится ещё один удар, нарциссический: «значит, я недостаточно стараюсь». Теперь он не только страдает, он ещё и виноват в том, что страдает. Замкнутый круг.
И вот здесь важно остановиться и развести два понятия, которые в обиходной речи давно срослись.
Стресс обращён вовне – к событиям, к нагрузке, к обстоятельствам. Травма же обращена вовнутрь – к тому, как именно этот человек пережил то, что с ним случилось. Травма принадлежит психической реальности. И у каждого эта реальность своя.
Пьер Марти, основатель Парижской психосоматической школы, сказал об этом с предельной точностью:
«Внешнее происхождение травмы само по себе не имеет объективно значимой ценности. Потеря любимого человека может оказаться для одного взрослого не более травматичной, чем для другого – мимолётное чувство, вызванное пылинкой, пролетающей сквозь солнечный луч».
Марти переворачивает привычную логику. Мы исходим из того, что есть события «серьёзные» и есть «пустяки», и страдать положено пропорционально. Он же говорит: нет. Решает не масштаб события, а то, во что оно попадает внутри. Одно и то же событие у одного человека пройдёт почти бесследно, у другого – перевернёт всё.
Нет двух людей, у которых стресс был бы одним и тем же. Нет универсальной нагрузки. Нет универсального ответа.
Именно поэтому общие техники так часто оказываются бессильны. Не потому, что человек «плохо старается», когда дыхание, медитации, спорт и отпуск не приносят облегчения. А потому, что они обращены к усреднённой фигуре «человека в стрессе», а такой фигуры не существует. Есть только этот человек. С его историей. С его способом переживать.
И именно это объясняет ещё одно частое внутреннее недоумение: «почему мне настолько тяжело, если ничего страшного не случилось?». Не шкала событий определяет, что для человека травматично. Это решает его внутренняя реальность. И пылинка в солнечном луче имеет полное право сломать день.
Если снаружи всё благополучно, а внутри – нет, это вовсе не значит, что человек выдумывает себе страдание. Это значит лишь, что то, что задело его по-настоящему, лежит не там, где принято искать. Не в перечне обстоятельств. А внутри – там, где у каждого своё.
И это то, чего не хватает в слове «стресс»
Французский психоаналитик Бернар Пено говорил о субъективации. Если выразить это коротко, речь идёт о процессе, в котором человек постепенно узнаёт в собственных переживаниях себя, признаёт происходящее в нём как своё, присваивает то, что прежде было отодвинуто, не названо, исключено. Эта работа вырастает из способности психики замечать собственное функционирование, улавливать, как именно она устроена.
И именно здесь становится видно, чего недостаёт слову «стресс».
В нём нет субъекта. Нет «я» с его историей. Они обращены не к конкретному человеку.
Акцент на внешних причинах стирает психологическую реальность, все бессознательное. Например, во время консультации пациентка обвиняла стресс, связанный с работой и семейными обязанностями, в образовании камней в почках, которые появились прямо перед ее отпуском. «в анализе обнаружилось, что отпуск в доме матери активировал давний внутренний конфликт, о котором она не подозревала, и тело ответило раньше, чем психика успела это заметить»…
«За стрессом скрывается избыток возбуждения, которое не сумело пройти через предсознательную переработку – стать словом, образом, мыслью». Количество возбуждения внезапно обрушивается на «я», и перегруженное Я больше не справляется. Психические защиты не выдерживают чрезмерного внутреннего напряжения, возбуждения.
Усталость и стресс – разница в целую жизнь.
Одна пациентка заменила слово «усталость» на слово «стресс», и это говорило о том, что она может оставаться только в настоящем, даже если приближается к состоянию душевной боли. Слово «стресс» позволяло ей не называть то, что на самом деле происходило. По её собственной версии, она страдала от стресса исключительно из-за переутомления, потому что не умела говорить «нет».
Потому что «усталость» – это про меня. Про моё тело, про мои силы, про мою историю, в которой накопилось ровно столько-то. А «стресс» – это про внешнее. В слове «усталость» есть «я». В слове «стресс» меня нет, есть только обстоятельства.
И за её «не умею говорить нет» стояла целая жизнь.
Когда «нормальный» человек оказывается самым уязвимым
И здесь мне хотелось бы вспомнить одно различение, которое французская психосоматическая школа сделала с большой точностью.
Есть люди, у которых психика устроена сложно. Они невротичны, и в этом смысле трудны, непостижимы, иногда утомительны для окружающих. У них есть симптомы – фобии, навязчивости, истерические реакции, тревога, которая принимает причудливые формы. Их сложно понять с первого раза. Но именно эта сложность означает одно: их психика работает. Она перерабатывает возбуждение, превращает его во внутренние сцены, образы, страхи, конфликты. Она занята.
А есть люди, у которых на первый взгляд всё проще. Они реагируют на тяжёлые события сдержанно, разумно, по-деловому. На вопрос «что вы чувствуете?» отвечают коротко и логично. У слушающего возникает ощущение нормальности, ясности, почти простоты. Эти люди производят впечатление наиболее устойчивых.
И именно у них чаще сома более уязвима.
Это звучит парадоксально. Тот, кто справляется лучше всех, у кого «всё под контролем», у кого нет ни срывов, ни жалоб, оказывается тем, у кого первым начинает болеть тело. Снаружи всё хорошо, а внутри – плохо. И чтобы понять, почему это так, нужно остановиться на одном понятии, которое французская психосоматическая школа описала особенно точно.
Когда спокойствие оказывается не переработкой, а её отсутствием
Оператуарное функционирование. Так это назвали. Это люди, которые функционируют, а не переживают. Они действуют, решают задачи, справляются. Сновидений мало или нет вовсе. Фантазии почти отсутствуют. Внутренней жизни, той, в которой переживание разворачивается, поворачивается, обретает смысл, почти нет.
Извне такой человек выглядит образцово адаптированным. Он не «в стрессе». Он не жалуется. И именно у него тело начинает болеть первым.
Диран Донабедян описывал пострадавших от землетрясения. Часть из них сразу после катастрофы выглядела образцово: никаких симптомов, никакого видимого стресса, ни слёз, ни срывов. Они быстро возвращались к делам, к расписанию, к привычной жизни. Со стороны казалось, что они справились лучше всех.
А спустя некоторое время у них начала появляться экзема. Очаговая алопеция – выпадение волос пятнами. Гипертония. Гастрит. Бессонница.
И вот здесь, мне кажется, и находится ответ на вопрос «почему у меня болит то, что не должно болеть». Болит не потому, что орган сломался первым. Болит потому, что в этом человеке не нашлось иных путей. Возбуждение, которому не нашлось ни слов, ни образов, ни сновидения, способного его переработать, отправилось туда, где смогло найти выход. То, что выглядит как устойчивость, в действительности нередко оказывается отсутствием тех самых психических защит, через которые психика обычно перерабатывает избыточное возбуждение. А когда возбуждения становится слишком много, а перерабатывать его нечем, организм вынужден справляться другими средствами. Поведенческими. Или соматическими. Прямой разрядкой – в действие или в орган.
Важно понять: оператуарное – это не диагноз и не редкость. Это определенный режим функционирования, в который мы все время от времени соскальзываем.
Когда говорит тело
И это и есть психосоматический ход. Не «стресс вызвал болезнь», а нечто иное: переживание, которому не нашлось пути в психику, нашло путь в сому.
Поэтому в психосоматическом взгляде нет вопроса «как снять стресс». Есть совсем другой вопрос:
Что именно во мне не нашло слова и потому ушло в тело?
Ответ на него не лежит ни в одной технике. Он рождается только в работе, в которой переживанию возвращают речь. Где «у меня стресс» постепенно превращается в «я боюсь». В «я не справляюсь». В «я в ярости на него». В «я устала жить так». В «я никогда не позволяла себе хотеть». В «мне плохо, хотя всё хорошо, и я наконец понимаю, почему». Где возбуждение перестаёт быть количеством и становится содержанием.
Это медленно. Это нельзя сделать за выходные. И это нельзя сделать в одиночку, потому что и младенческая психика училась успокаиваться не сама, а в присутствии другого, который помогал называть. Сначала мать. Потом близкие. Потом, если повезло, кто-то, кто умеет слушать профессионально. Потому что внутрь себя в одиночку не возвращаются. Внутрь себя возвращаются в чьём-то присутствии.
Не техника. Не цель. Не контроль. Присутствие, возвращающее человеку способность чувствовать, думать и быть живым.
Зачем это различение
Понятие стресса – лишь верхушка айсберга. За ней – эмоциональное состояние каждого отдельного человека, и оно у всех своё. Потому что от того, чем мы считаем стресс, зависит то, что мы будем с ним делать.
Если стресс – это внешняя нагрузка, ответ один: снять нагрузку. Меньше работать, больше спать, уехать в отпуск, наладить график. Иногда это действительно помогает . Но если облегчения не наступает, человек оказывается в тупике: он сделал всё, что предписано, а внутри всё то же.
«Если же стресс – это знак того, что психике не хватило средств переработать возбуждение, тогда вопрос звучит совсем иначе. Это другая работа. Более медленная. Не обещающая быстрых решений».
И, может быть, именно это и есть самое важное в разговоре о стрессе. Признать, что за этим удобным, всё объясняющим словом почти всегда стоит что-то значительно более личное.
